Неточные совпадения
— Но все-таки
суда я не хочу, вы помогите мне уладить все это без шума. Я вот послал вашего Мишку разнюхать — как там? И если… не очень, — завтра сам пойду к Блинову, черт с ним! А вы — тетку утихомирьте, расскажите ей что-нибудь… эдакое, — бесцеремонно и напористо сказал он, подходя к Самгину, и даже легонько дотронулся до его плеча
тяжелой, красной ладонью. Это несколько покоробило Клима, — усмехаясь, он сказал...
И теперь еще, при конце плавания, я помню то
тяжелое впечатление, от которого сжалось сердце, когда я в первый раз вглядывался в принадлежности
судна, заглянул в трюм, в темные закоулки, как мышиные норки, куда едва доходит бледный луч света чрез толстое в ладонь стекло.
Время идет медленно: его измеряешь не часами, а ровными,
тяжелыми размахами
судна и глухими ударами волн в бока и корму.
В малыгинском доме вообще переживалось
тяжелое время: Лиодор сидел в остроге, ожидая
суда, Полуянова на днях отправляли в Сибирь.
После восстания пошла
тяжелая полоса «обрусения», с доносами, арестами,
судами уже не над повстанцами, а над «подозрительными», с конфискациями имений. Сыновья Рыхлинокого были высланы в Сибирь. Старики ездили в Киев и видели сыновей в последний раз перед отправлением.
Этот страх, подобный плесени, стеснявший дыхание
тяжелой сыростью, разросся в ее груди, и, когда настал день
суда, она внесла с собою в зал заседания
тяжелый, темный груз, согнувший ей спину и шею.
И все эти
тяжелые блюда,
суды, ковши, чары, черпала, звери и птицы громоздились кверху клинообразным зданием, которого конец упирался почти в самый потолок.
В этом письме Евангел, с своим духовно-поэтическим юмором, путавшимся в
тяжелых фразах семинарского построения, извещал, что «Господу Богу, наказующу и благодеющу, угодно было, чтобы дела, запутанные человеческим бесстыдием и злобой, повершились
судом, необозначенным в уложениях, в коих за безверие взыскивается, но самый завет Божеский не соблюдается».
Почти каждую минуту вдали на площадь ложилась тень, ползла по камням, лезла на деревья, и такая она была
тяжёлая, что ветви деревьев качались под нею; потом она окутывала церковь от подножия до креста, переваливалась через неё и без шума двигалась дальше на здание
суда, на людей у двери его…
Любовь написала Тарасу еще, но уже более краткое и спокойное письмо, и теперь со дня на день ждала ответа, пытаясь представить себе, каким должен быть он, этот таинственный брат? Раньше она думала о нем с тем благоговейным уважением, с каким верующие думают о подвижниках, людях праведной жизни, — теперь ей стало боязно его, ибо он ценою
тяжелых страданий, ценою молодости своей, загубленной в ссылке, приобрел право
суда над жизнью и людьми… Вот приедет он и спросит ее...
Васса. Не ври, Сергей, это тебе не поможет. И — кому врешь? Самому себе. Не ври, противно слушать. (Подошла к мужу, уперлась ладонью в лоб его, подняла голову, смотрит в лицо.) Прошу тебя, не доводи дело до
суда, не позорь семью. Мало о чем просила я тебя за всю мою жизнь с тобой, за
тяжелую, постыдную жизнь с пьяницей, с распутником. И сейчас прошу не за себя — за детей.
У обоих руки в крови и разбиты сердца, оба пережили
тяжелую драму
суда над ними — никому в Сенеркии не показалось странным, что эти люди, отмеченные роком, подружились и решили украсить друг другу изломанную жизнь; оба они были молоды, им хотелось ласки.
В Белоглинский завод явился судебный пристав окружного
суда и произвел опечатание лавки и всего имущества в брагинском доме; хотя брагинская семья была подготовлена к этому событию, но самый акт, обставленный известными формальностями, произвел на всех самое
тяжелое и удручающее впечатление.
«Волокита по
судам и расправам» не только среди простого народа, сохранившего до сих лет исторический страх к
судам, но и для высших классов общества и учреждений представлялась
тяжелым мытарством, которого старались избежать всеми дозволенными и недозволенными законом силами и средствами.
Ларион Докукин, будучи уже лет шестидесяти в самое
тяжелое для Петра I время, — время
суда над приближенными царевича Алексея, — явился к императору, когда тот 2 марта 1718 года был на «старом дворе», и подал ему какие-то бумаги.
Бежавший княжеский управитель умел заставить проснуться
тяжелые на подъем губернские власти; но
суд божеский освободил
суд людской от обязанности карать преступление опального вельможи. Спешно прибывшая из города комиссия застала князя на столе и откушала на его погребении.
Из Землина аккуратно каждый день летели теперь на почти что беззащитный город снаряды; a тут еще новый враг, военное
судно, хорошо вооруженное
тяжелыми пушками, слало им в свою очередь непрошенные гостинцы со стороны реки, пользуясь тем, что защитники Белграда не успели вооружиться как следует, не ожидая такого стремительного начала военных действий.
И никто из малочисленных защитников города не предугадал неожиданного появления неприятельского
судна близ Белграда. Для всех это был очень
тяжелый сюрприз.
Загремел
тяжелый замок у
судной тюрьмы, и узников вывели на свет божий. Они едва держались на ногах от истомы и долгого сидения. Белоус и Аблай были прикованы к середине железного прута, а Брехун и Арефа по концам. Воевода посмотрел на колодников и покачал головой, — дескать, хороши голуби.
Воевода Полуект Степаныч, проводив дьячка Арефу, отправился в
судную избу производить
суд и расправу, но сегодня дело у него совсем не клеилось. И жарко было в избе, и дух
тяжелый. Старик обругал ни за что любимого писчика Терешку и вообще был не в духе. Зачем он в самом-то деле выпустил Арефу? Нагонит игумен Моисей и поднимет свару, да еще пожалуется в Тобольск, — от него все станет.
Та же мысль о человеческой немощи, присущей и царям, пришедшая ему во время
суда,
тяжелым гнетом давила мозг Иоанна.
Царь, удрученный результатом допроса ведуний, воочию разрушившим его горделивую мечту о том, что он, представитель власти от Бога, в торжественные минуты праведного
суда, могучим словом своим, как глаголом божества, разрушающим чары, может дать силу воле разорвать узы языка, связанные нечистым, теперь пришел в уме своем к другому роковому для него решению, что «царь тоже человек и смертный», и эта мысль погрузила его душу в состояние
тяжелого нравственного страданья.
«28 марта был мне
суд, я приговорен на 5 лет, 5 месяцев и шесть дней в арестантское отделение. Вы не поверите, как легко и радостно стало мне после
суда: словно после
тяжелой ноши чувствуешь себя легко, когда снял ее, так и я чувствую после
суда легко и бодро и желаю навсегда чувствовать так хорошо».
Как могло случиться, что крестьянин Григорий Кареев, получивший
тяжелые раны при взрыве
судна, продолжал длинное путешествие морями и сушей и удальцы из-за него нигде не останавливались, а когда они уже много спустя плыли из Испании, после того, как у них там отобрали полоненных турок, то этот Григорий Кареев стал болеть от ран, полученных в начале их одиссеи; а когда они пришли в Рим, то Кареев у них так разболелся, что они дальше не могли плыть и простояли тут ради Кареева целые два месяца, и тогда только «вынули из него копье»?
Это было
тяжелое мгновение! Все как будто присели или стали ниже… Во всех головах, сколько их было в
суде, молнией блеснула одна и та же страшная, невозможная мысль, мысль о могущей быть роковой случайности, и ни один человек не рискнул и не посмел взглянуть на лицо солдата. Всякий хотел не верить своей мысли и думал, что он ослышался.
Пусть по следу псы, заливаясь, бегут,
Пусть ловлею князь удоволен!
Убогому петь не
тяжёлый был труд,
А песня ему не в хвалу и не в
суд,
Зане он над нею не волен!